вы находитесь здесь: главная страница -> библиотека -> изданные материалы ->
-> козажевский а.ч. звуковой фон москвы

Добро пожаловать на сайт Zvon.Ru
Наш сайт - победитель в конкурсе православного интернета МРЕЖА в 2006 году


Система Orphus

 
 
 



     Мы воспринимаем окружающий нас мир, в том числе и родное место, в данном случае Москву, всеми своими чувствами. Можно говорить о специфическом колорите города, о его запахах, даже об осязаемой поверхности строений (вспомним пористый туф как основной строительный материал в Ереване), и, конечно же, как у каждого города, жизнь Москвы имеет и свой звуковой фон. Состав этого фона определяется как естественными, подчас техническими, так и специальными факторами, поэтому он, хотя и медленно и незаметно, если на нём специально не фиксировать внимания, меняется.

     В 20-е годы многое из того, что было до революции, продолжало как бы по инерции существовать. Так, в моей старомосковской семье меня учили грамоте по чудесным гимназическим книгам. До сих пор помню стихотворение Майкова:

Весна, растворяется первая рама,
И в комнату шум ворвался,
И благовест ближнего храма,
И говор народа, и стук колеса ...

     Здесь поэтично и точно названы звуки города. Стук колеса ... По булыжной мостовой стучали железные ободья колес телег, цокали копыта лошадей, стук производили и ручные одноколесные полки, на которых перевозили всякую кладь и продукты. Зимой удивительно уютно поскрипывали полозья саней о слежавшийся снег. О «стуке колеса» писал и на редкость московский при всей эстетической изысканности (как, скажем, и Скрябин) Валерий Брюсов в одном из стихотворений цикла «Urbi et orbi»:

Я знаю этот свет, неумолимо чёткий,
И слишком резкий стук пролётки в тишине,
Пред окнами контор железные решётки,
Пустынность улицы, не дышащей во сне.

     Раз уж зашла речь о транспорте, напомню характерный скрежет трамвайных колёс (тогда ещё не было чешских бесшумных вагонов) о рельсы и пронзительные звонки, либо протяжные, либо отрывистые, которые вагоновожатый производил ударами ноги о пружинящий болт в полу. Постепенно увеличивалось число автомобилей. Сигналы ещё не были запрещены, и нам, дотошным московским мальчишкам, доставляло спортивное удовольствие, стоя спиной к мостовой, на слух определять марки проезжающих машин: вот запел клаксон «линкольна», вот заурчал «бьюик», вот рявкнул «паккард», вот прошелестели шины «кадиллака», а вот раздалось «у-у-у» от такси «рено». Самолёты-бипланы летали медленно, их стрекотание долго слышалось над городом.

     Раньше телеграфные провода натягивались на столбы, и подчас от них шло характерное гуденье. Вспоминаю, как пел хор Пятницкого: «Загудели, заиграли провода». В центре электрические фонари представляли собой матовые шары, в металлических сетках или на цепях, которые при ветре издавали скрип.

     А теперь о майковском «говоре народа» в широком смысле, то есть о звуках человеческих голосов.

     В Москве в отличие от других городов, в том числе и Петербурга, не было и нет главной улицы, по которой фланировала бы гуляющая публика. Быстрая ходьба всегда была и остается характерной для москвичей. «Вечно куда-то бегут», – с недоумением и раздражением говорят приезжие. Невольно вспоминаешь слова странницы Феклуши из «Грозы» А. Островского: «Вот в Москве народ снует, один – туды, другой – сюды. И чего бегает, сам не знает».

     Конечно, наиболее людно, а значит и говорливо, было на центральных улицах и площадях – на Тверской, Арбате, Театральной, Страстной. Особый неповторимый гомон был во времена нэпа у Иверских ворот и Казанского собора на углу Никольской. Надсаживаясь, перекрикивая друг друга, торговцы предлагали свой товар, причем какой-то специфически неприятный – средство от дурного запаха во рту, от пота ног, от мозолей, от полового бессилия и тому подобное. Именно там Маяковский услышал и вставил в своего «Клопа» знаменитые «бюстгальтеры на меху». Торговали там и пищалками «уйди-уйди», китайскими трещотками. У паперти сидели беспризорные в лохмотьях и, раскачиваясь, жалобно выпевали: «И стрекочут, кушать хочут». Везде слышалась не многоязычная речь, как теперь, а русская, причем без диалектных особенностей, поскольку приезжих, в том числе южан, которые теперь наводнили столицу, было мало. Те, кто посещал столицу, подшучивали над московским аканьем (кстати, оно довольно умеренное) и характерной московской «оттяжечкой», по выражению Н. Лескова, то есть некоторым растягиванием конечных гласных, даже заударных. «Вячерняяаа Маскваа», – поддразнивали москвичей питерцы, к слову сказать, до сих пор скептически относящиеся к сопернице-столице.

     Ушли в прошлое многие звуки былой Москвы. Бывало, мальчишки-продавцы выкрикивали названия газет и журналов; гнусаво тянули «старьё берём» или просто нечленораздельное «рём» старьёвщики в засаленных халатах, тюбетейках или фетровых шляпах с мешком за плечами. Пронзительно, причем на какой-то постоянный мотив, выпевали мастеровые: «Точить ножи-ножницы, бритвы править, керосинки исправлять», «чинить матрацы и диваны», «стёкла вставлять, стёкла». По дворам ходили шарманщики с попугаем, вынимавшим какие-то пакетики с сюрпризами или предсказаниями. Шарманка издавала щемящие жалобные мелодии. Иногда шарманщику сопутствовала жалкого вида молодящаяся певица, исполнявшая чувствительные романсы. А то можно было услышать и скрипку. По арбатским переулкам ходил бродячий скрипач, весьма горделивый, бравший только серебряные, а отнюдь не медные монеты.

     Внутренние дворы, скверы вокруг храма Христа Спасителя, бульвары кольца «А» оглашались криками и смехом играющей детворы; дети играли в игры, к нашему времени уже отжившие: в прятки, салки, штандер, казаков-разбойников, лапту, городки. Шум от детей не раздражал, а даже придавал какой-то уют в жизни, поскольку он не был бессмысленным диким оранием людей, одуревших от грохота телевизоров, радио, магнитофонов, от безумств дискотек. Вообще москвичи разговаривали заметно тише; манеру перекликаться через улицу или с балконов, перекрикивать друг друга даже в нейтральном разговоре, стоя рядом, привезли с собой южане.

     Если дети шли по улице пионерскими отрядами или классами (до начала 30-х годов их классы называли группами, вытравляя гимназическую терминологию «проклятого прошлого»), то обычно пели. Чаще всего звучала песня «Взвейтесь кострами, синие ночи» – глуповатый набор громких лозунгов. А то в такт маршировке скандировали: «Раз-два, Ленин с нами. Раз-два, Ленин жив. Раз-два, выше ленинское знамя, пионерский коллектив! Будь готов – всегда готов! Будь здоров – всегда здоров!» С песнями маршировали и красноармейцы. На рабочих окраинах – Пресне, Симоновой (Ленинской) слободе, Дангауэровке – по праздникам из общежитий и подвалов коммуналок слышалось нестройное, но старательное пение собравшихся вокруг незатейливого праздничного стола недавних крестьян, нанявшихся на московские фабрики и заводы. Громкоговорители на улицах и в парках появились сравнительно поздно, и это стало истым наказанием, особенно для пожилых людей.

     В звуковой фон по утрам вплетались фабричные и заводские гудки, которые, как ни странно, не угнетали. Живя у храма Христа Спасителя, я различал их по тону: вот гудит Бутиковская фабрика, вот заголосил Эйнем (в народе долго держались дореволюционные названия). Своеобразные звуки раздавались у Арбатской площади: во дворе бывшего Александровского военного училища производилась учебная стрельба; об этом писала Надежда Павлович в стихотворении, посвящённом андреевскому памятнику Гоголю.

     До сих пор речь шла, так сказать, о бытовых звуках столицы. Теперь предметом воспоминаний станет майковский «благовест ближнего храма», да не только ближнего, но и более отдаленных. Сначала несколько цифр. По подсчетам М. Александровского, в дореволюционной Москве в её старых границах по Камер-Коллежскому валу и Окружной железной дороге всего было около 550 храмов. Из них домовые, как правило, не имели собственного звона. Далее, на монастыри и Кремль приходилось по одной звоннице. В итоге получается, что звонили приблизительно в 300 московских храмах. Звон Ивана Великого в детстве я не слышал; после переезда ленинского правительства в Кремль какое бы то ни было культовое начало в главном святом месте всей России было поспешно уничтожено. Звон Ивана Великого, да еще в основной – Успенский колокол довелось услышать уже в старости – на Пасху в 1993 году. В том месте, где я жил, главные впечатления от колокольного звона связаны с храмом Христа Спасителя и церковью Илии Обыденного. Звук большого колокола храма Христа Спасителя был непередаваемо красив. Обычно я слушал его в одном из живописных скверов, окружавших храм. Но к впечатлению красоты звона примешивалась щемящая грусть от сознания того, что храм по существу поруган, что его посещает жалкая горстка народа, что внутри со стен его каплет вода и образует на мраморном полу огромные лужи, что с 1922 года при содействии советского правительства, к великой радости Емельяна Ярославского (Губельмана) и его Союза воинствующих безбожников, там хозяйничают обновленцы во главе с пресловутым псевдомитрополитом А. Введенским, проходимцы и доносчики (а значит, убийцы), а не достойные духовные пастыри – святитель патриарх Тихон; ставший новомучеником протопресвитер Александр Хотовицкий и многие другие.

     Помню, однажды я, будучи шести лет, из-за болезни не мог пойти в церковь на службу 12 Евангелий, а все ушли. Я не зажигал свет в комнате: мне нравилось, что свет газового фонаря под моим окном, проникая через тюлевые занавеси, образует на потолке красивые фантастические узоры. Вдруг раздался треск – это вскрывалась Москва-река, и льдины, громоздясь друг на друга, разбивались о быки Старого Каменного моста. В это время гулко ударил колокол храма Христа Спасителя. Это значит – прочли 1-е Евангелие, а дальше – по мере чтения – удары умножались вплоть до 12, и все кончалось перезвоном. Поскольку звон отмечал не только начало службы, но и её этапы, то люди, которые по той или иной причине не могли быть в храме, знали: вот там сейчас поют «Верую», а вот запели «Достойно»; верующие крестились, а некоторые – особенно дома – творили соответствующую молитву.

     С товарищами по играм я по нескончаемым лестницам поднимался на крышу храма Христа Спасителя, обходил все четыре колокольни, любуясь видами Москвы, особенно Замоскворечья, пытался качнуть язык большого колокола, суставами пальцев стучал по краю колокола, ловя слабый-слабый звук, читал надписи на нём, разглядывал барельефные изображения царей; стоять под колоколом было жутковато: а вдруг упадет?

     В храме Илии Обыденного, где я долгие годы был служкой, а затем чтецом, имелся превосходный набор колоколов; бархатисто-певучим звуком обладал главный. Музыкально звонил пономарь Тришин. Воспоминания о нём его внучки и его фотоснимок публиковались в «Московском журнале» (1993, № 4). Поскольку полагалось ходить в свой приходской храм, я не слушал звона в других, вернее слышал издали, но специфики не улавливал (например, в Святодуховской церкви у Пречистенских ворот, Воскресения на Остоженке, Похвалы Богородицы в Башмакове). Скорблю, что не слышал, как звонил знаменитый Сараджев в церкви святого Марона на Якиманке; я дружил с его племянницей, а недавно познакомился с его племянником. Как известно, характер звона зависит от содержания службы. Звон Великим постом в один край малого колокола невольно ассоциировался с молитвами «Покаяния отверзи ми двери», «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми». Сплошного колокольного гудения всей Москвы, так называемого «малинового звона», я не припоминаю.

     Монастырские колокола замолкли в середине 20-х годов, а с года «великого перелома» стали стремительно закрываться и разрушаться церкви. К 1941-му в Москве их осталось около 30. В 1930 году колокольный звон в Москве был запрещен. Поскольку Воробьевы горы были за чертой столицы, москвичи ездили туда послушать незатейливый звон скромной Троицкой церкви, существующей и теперь около смотровой площадки. Но вскоре звон был запрещен повсеместно. Колокола сбрасывали с колоколен и разбивали на лом. Я воспринимал это и зрительно и на слух. С колокольни моей родной Ильинской церкви сбрасывали колокола через пролом решетки; этот пролом и теперь сохраняется с южной стороны колокольни как своеобразный мемориал советского варварства. В литературе трагедия уничтожения колоколов запечатлена Борисом Пильняком. Есть и кинокадры и фотодокументы, увековечившие позорную акцию. Оставалось с особым, щемящим чувством слушать в Большом театре колокольный звон в финале «Ивана Сусанина» и кантату Сергея Рахманинова «Колокола».

     Предоставляя другим охарактеризовать звуковой фон современной Москвы, позволю себе вспомнить восстановление церковного звона после Великой Отечественной войны.

     К концу Великой Отечественной войны советская власть, в какой-то мере поняв положительную роль религии и органический патриотизм русского православия, стала налаживать мало-мальски нормальные отношения с Церковью: было восстановлено Патриаршество, в Москве за три-четыре года возвращено верующим полтора десятка храмов, разрешено открыть духовные учебные заведения, облегчен налоговый гнет и снят запрет с церковного звона. Снят-то снят, а где взять колокола? Впервые зазвонили в Москве – в церкви Николы в Кузнецах, и это понятно. Настоятелем там был протоиерей Александр Смирнов, пользовавшийся популярностью в народе и влиянием в Синоде благодаря своей образованности, проповедническому дару, эстетичности служения и крепкой хозяйственной хватке. Он не только раздобыл откуда-то и повесил на колокольне хороший набор колоколов, но и взял на работу великолепного звонаря (говорят, он звонил на храме Христа Спасителя). Вспоминается первый удар колокола на звоннице Новодевичьего монастыря; собравшиеся по этому случаю на площади в несметном количестве москвичи плакали от радости, обнимались друг с другом, творили крестное знамение и земные поклоны.

     Зазвонил и Елоховский собор. Небольшие, часто дребезжащие колокола оказались на колокольнях других храмов. Но в общем-то былой московский благовест, как составная часть звуковой гаммы столицы, ушёл в прошлое.


Изданные материалы

Алфавитный указатель

 

Календарь на другие даты

Яндекс.Погода

Трудно ли научиться звонить в колокола?

не трудно: колокольный звон - это очень просто
на начальном уровне не трудно, а повысить уровень можно только самостоятельно за долгие годы
не трудно, только если есть хороший звонарь-наставник
чего проще - ноты в руки, и вперед
все постижимо, если стараться учиться
трудно, даже если очень стараться
сия премудрость доступна лишь одаренным
другой вариант ответа

результаты предыдущих опросов

1.gif

© ОБЩЕСТВО ЦЕРКОВНЫХ ЗВОНАРЕЙ. 2004-2013

При воспроизведении материалов с сайта Zvon.Ru ссылка обязательна!
Сайт содержит материалы, которые выражают точку зрения разработчиков сайта.
Материалы и отзывы, присланные на наш сайт, не рецензируются.

программирование сайта :: aggressor.ru